Я ничего не чувствую. Я горжусь интеллектуальным превосходством. Я играю роль. Все должно быть сделано четко.
Изоляция аффекта – это защитный механизм, при котором человек способен описать (сам себе или другим) фантазию или воспоминание, не переживая при этом аффективной составляющей.
Считается, что изоляция аффекта играет явную роль в компромиссных образованиях у обсессивных пациентов (З. Фрейд. Торможение, симптом, тревога). Компромиссное образование означает психическое явление, возникающее в результате попыток разрешения внутриличностного конфликта. В процессе компромиссного образования Я стремится согласовать конфликты между Оно (импульсивные желания), Сверх-Я (моральные стандарты) и реальностью.
Например, хочется порадоваться произошедшему, но в голове звучит голос «улыбаешься, как дурак». Тогда психика может «принять решение» разъединить факт радостного события с эмоциями от него. Осознание того факта, что событие благоприятное, никуда не девается, однако чувств не остается.
От истерического пациента порой также можно услышать в будничной манере, что он оказался парализован (случай Анны О.).
Изоляция аффекта может сопровождаться следующим: 1) Переживание эмоций постфактум; 2) Эмоция скрывается за символическим появлением противоположной ей эмоции; 3) Защитное использование гнева, которое позволяет избежать опасных теплых чувств и любви, но в результате пациент верит, что он плох;4) Размещение эмоций в других участниках эмоционально значимой ситуации (Р. МакКиннон с соавт. Психиатрическое интервью в клинической практике).
В терапии некоторые изолирующие пациенты жалуются, что они только играют роль. Это же замечает терапевт, улавливая его Ложное Я.При попытке поговорить о принесенной жалобе, пациент часто полностью осознает ситуацию, но отрицает ее эмоциональную значимость. Он объясняет свое затруднение телесной перестимулированностью, скачками гормонов, внешними обстоятельствами. Таким людям трудно сопереживать.
Терапевт может не доверять собственным эмпатическим реакциям на пациента. Аффекты, которые он ожидает найти у пациента, не проявляются, а признаки, которые обычно помогают понять чувства, отрицаются пациентом. Эмоциональные по своей природе проблемы невозможно решить рациональными средствами. В терапии, находя области, в которые пациент способен вовлечься, возможно подобраться к исследованию тревог, которые подавляют его способность интересоваться человеческой жизнью (Р. МакКиннон с соавт. Психиатрическое интервью в клинической практике).
Рассмотрим клинический пример. 8-летний мальчик ограничивает себя в желаниях и возможности использовать речь. От чувств к единственному стабильному объекту — няне, он также отказался, чтобы мочь пережить потерю. «Митя родился здоровым ребенком, но был очень беспокойным.
До пяти лет он довольно плохо спал как в дневное, так и в ночное время. Восемь месяцев Анна кормила Митю грудным молоком, но так как этот процесс ей был малоприятен, а молока было недостаточно, то Митю перевели на искусственное вскармливание. Примерно в тот же период, родители решили нанять няню для восьмимесячного ребенка, так как были измотаны бессонными ночами. Няня прожила в семье три года, до их переезда в Москву и поступления Мити в детский сад. Анна, когда сыну исполнился один год, поступила в медицинский институт и вскоре вышла на работу. Мальчик все свое время проводил с няней. Потому был привязан к ней и очень любил.
Когда Мите исполнилось три года, семья переехала в Москву и с няней пришлось расстаться. Митю отдали в детский сад. Няня еще несколько раз навещала мальчика. Родители отметили, что Митя довольно быстро привык к новому месту жительства и детскому саду, а отсутствию няни, как им показалось, не придал особого значения.То, что Митя не отвечает на обращенное к нему приветствие и прощание взрослых, делая вид, что не слышит, стали замечать еще в тот период, когда была няня. Родители расценили данное поведение в 3-4 года как упрямство и протест.
Позже в 5-6 лет, когда ребенок стал избегать общения со сверстниками, игнорировать их внимание и слова, обращенные к нему, Анна и Сергей приняли это как стеснение, а перед обращением за помощью пришли к выводу, что Митя не может себя перебороть, что это «ступор».<…>
Желаний своих Митя не выражает. Мама удивляется, говоря, что у него как будто ни в чем нет потребности (хотя шоколад он любит, но никогда не просит!), но может проявлять агрессию, если что-то идет не по его. И агрессия может нарастать, от слов до агрессивных действий, если с ним не соглашаются.<…>
А такие контрпереносные чувства, которые сопутствовали работе с Митей и усилились на встрече с родителями как скука, вина за нее и ощущение несоответствия требованиям и беспомощность, что проявилось и в моей неуверенной речи и в попытках обесценить себя, свое время и работу, дали возможность подумать и о том, что, вероятно, так же себя со своими родителями чувствует Митя. Он старался соответствовать, быть лучшим, но когда это ему не удавалось, он чувствовал себя беспомощным. И родители чувствовали себя беспомощными и несостоятельными, что вызывало у них сильное чувство вины. На этой же встрече с родителями первый раз проявилось то, с чем в последующем постоянно приходилось иметь дело.
Внезапные перерывы в работе без возможности обсудить это и выразить грусть от разлуки, также как и в случае с его любимой няней. Это проявилось в том, что при обсуждении того, как нам строить работу и взаимодействие в дальнейшем, а приближались летние каникулы, родители выразили готовность приводить Митю на сессии и летом.
У нас была предварительная договоренность о восьми сессиях до каникул, но оказалось, что восьмой сессии может не быть, так как они решили уехать. Седьмая сессия была последней перед каникулами. На ней произошли события, которые позволили увидеть особенности взаимодействия в диаде мама-ребенок. Проявилась сильная зависимость Мити от мамы и чрезвычайный сепарационный страх. Возникла гипотеза, что этот страх может препятствовать выходу ребенка из симбиоза и тормозить его дальнейшее развитие <…>.
Неприятие нового, сильная зависимость от установленных правил, педантичность, трудность установления доверительных отношений (проявляется в том, что Митя никому не раскрывает содержания своих страхов, которые преследуют его в темноте), свидетельствует о высоком уровне тревоги. А трудности в обращении за помощью и выражении желаний также, может говорить об интенсивной тревоге, которой нагружены родительские фигуры.
Как известно агрессия связана с анальной стадией развития. Митя подавляет агрессию, боится ее выражать, а возникающий сепарационный страх препятствует выходу из симбиоза (сильная зависимость от значимых взрослых). Проблемы на анальной стадии приводят к тому, что все родительские фигуры приобретают материнскую окраску, и это тоже затрудняет отделение от матери и осложняет дальнейшее развитие.
Сепарационный страх у Мити ярко проявляется во всех ситуациях расставания. И можно предположить, что сила этого страха повлияла на формирование такого защитного механизма как изоляция аффекта. Это хорошо видно на примере с любимой няней, расставание с которой не вызвало у Мити эмоциональной реакции» (С. Исмаилова. Митя и его “тайный ящик”. Психоаналитическое мышление в интегративной терапии селективного мутизма).
В результате терапии, в т.ч. консультационной работе с родителями, мальчик смог выдерживать разные чувства, перестал их изолировать — и заговорил.
- - -
Дорогие читатели и коллеги,
Я не имею возможности своевременно дублировать на сайте все психоаналитические размышления.
Вы можете больше постов найти в моем ТГ: @psy_naumchuk, https://t.me/psy_naumchuk
Я - Психоаналитический психотерапевт ОПП, клинический психолог. Принимаю очно в Москве, кабинет на Проспекте Мира. Супервизор сервиса YouTalk и исследователь ИП РАН, преподаватель ИППиП.